ногаа

Как закалялась сталь…

» У моряка нет трудного или легкого пути-
у моряка есть только славный путь!»
( Нахимов П.С.)

Все когда- нибудь происходит в первый раз и запоминается навсегда: женщина впервые рожает, ребенок впервые встает на ноги, первоклассник получает первую двойку, мужчина впервые разводится. Моряк тоже помнит, когда впервые выходит в море. Как я уходил в первую свою автономку, не забуду никогда. Поверьте, эта история того стоит, и достойна своего времени!
Первый год лейтенантства, не в пример другим моим сокурсникам с первых дней загрузившихся на корабли, прошел практически на берегу. Если не считать единственного выхода в море на трое суток, в первый- же день пребывания на Севере. Тогда узнав, что я служу от силы четвертый час, меня посадили на пультовской топчан, и строго-настрого попросили руками ничего не трогать, и все трое суток я с ужасом рассматривал сотни мигающих лампочек на мнемосхемах. После, почти целый год возможности вспенить моря мне не представилось. Второй экипаж ракетного подводного крейсера стратегического назначения «К- …», в который занес меня кадровый вихрь, раньше морячил часто и успешно. Но с уходом корабля в средний ремонт в Северодвинск, экипаж постепенно развалился на части, и был разобран по другим кораблям, а по сути представлял из себя отстойник списанных и больных. О походах в море подзабыли, и не жалели. Ко всему прочему, уже в ноябре, нас отправляли на завод, менять первый экипаж, месяцев эдак, на шесть. «Северный Париж» кроме стандартных соблазнов, манил еще слухом о назначении нашего экипажа техническим. Для непосвященных: служить в Двинске, получить постоянные квартиры (тогда их еще давали), в море не ходить, а коротко: получить все преимущества берегового существования, о которых мечтают все подводники прослужившие более трех лет. Среди офицеров и мичманов шло брожение, обстановка расхолаживала. В тот год к нам пришел всего один молодой лейтенант- я, и общая расслабуха офицерского состава в ожидании береговых привилегий, как- то не так сказалась на моем становлении. Большая часть офицерства хлопала по плечу, советовала не ломать голову, зачеты по специальности пустить побоку, мол, все одно служить на заводе и тому подобное. Непосредственные начальники, механик и комдив бурчали о сдаче зачетов, учебе, устройстве корабля, но как- то неубедительно, и совершенно ненастойчиво. Скорее автоматически, по привычке, всеобщая безмятежность охватила и их. Да и по моему, они понимали, что изучать корабль без корабля, сидя на берегу- полнейший абсурд. И не напирали. Все прошло по плану. Выехав железнодорожным обозом в Двинск, мы просидели там, среди сварки и ржавчины до апреля. Успешно вернулись в Гаджиево. Пережили смену командира. Так же успешно через две недели срулили в учебный центр в Палдиски. В краю горячих эстонских парней, мы застряли почти на три месяца, попутно с учебой выкрасив и отремонтировав все вокруг. Новый командир фанатично стремился в море, мы не очень, но его должностной энтузиазм «заражал» деятельностью и нас, приходилось скрипеть, но возвращаться к реальной жизни. А посему, после Палдиски завертелась кутерьма: экипаж передали из одной дивизии в другую, мы с ходу запрыгнули на корабль, выходы в море чередовались со сдачами и приемами корабля. Неделя моря, неделя берега и камбузных нарядов. К годовщине своей службы, я, тем не менее наплавал чуть более месяца, тогда как мои одногодки готовились кто во вторую, а кто и в третью автономку. Потом- то я их нагнал, а тогда… В один из перерывов между сдачами и приемами корабля, я осуществил воссоединение с семьей. Уезжая на Север, я оставил жену на четвертом месяце беременности дома, в Севастополе, и за год виделся два раза. Сначала когда родился сын, потом на майские праздники вырвался на несколько дней из Палдиски. Одинокая жизнь порядком поднадоела, да и мужской организм требовал женского присутствия. Встретив некоторое сопротивление семейства жены, я не без труда выписал супругу с дитем в Гаджиево. Благо, хотя у меня еще и не было квартиры, но друг детства оставил мне свою, на пару лет, с мебелью, и остальными причиндалами, уезжая сам в Северодвинск.
Все складывалось как нельзя лучше. Семья рядом, служба сносная, все путем! Но флот не был бы флотом, без всевозможных каверзных изюминок. Заступив в один из вечеров дежурить в исключительно лейтенантский наряд на камбуз, я неожиданно утром был заменен. Прилетел такой же лейтенант Скамейкин, отобрал халат и повязку, и сказал, что меня срочно вызывают в казарму. В казарме командир строго и конкретно указал: в море на трое суток с экипажем Тимоненко, стрельба торпедой с якоря, у них заболел управленец. Туда и обратно. Отход в 20.30 из Оленьей губы. Сейчас домой, собраться, отдохнуть, обняться с женой, и в 19.00 на «скотовозе» убыть в Оленью.
Понять дальнейшее невозможно, не понимая что, есть «скотовоз»? Это песня! Военно-транспортная. Как показывает практика, высшие и высокие чины из флотского командования , хотя и растут со всеми из одного огорода, все остальное офицерство, а тем паче мичманов почитают за быдло. Грубо, но верно. Поэтому для передвижения личного состава между базами ( а от Гаджиево до Оленьей губы примерно 17 километров), утром и вечером идут машины, бортовые «Камазы». А теперь представьте: как называть транспортное средство, если в январе месяце, на сто человек дают два «Камаза» под брезентовым тентом. Думаю, «скотовоз»- это еще мягко! Так и едет народ со службы и на нее: впереди беленький автобус «Пазик»- для белокостенного штаба, а за ним два- три раздувшихся «скотовоза» с прочими плебеями. Правды ради скажу, что где-то к концу 80-х «скотовозы» заменили на «Камазы» с кунгами. Там конечно потеплее, но и людей вмещается в два раза меньше, то есть давка покрепче.
Вот на таком транспорте мне и надо было убыть в Оленью губу. На мое счастье подавляющая масса подводников живет в Гаджиево, отчего обратно в Оленью машины идут полупустые, почти порожняком. Как образцовый и исполнительный военный я с блеском выполнил приказания командира: отдохнул, поспал, облобзал жену и сына и без десяти семь стоял у места посадки, около поста ВАИ. По какой- то прихоти судьбы подогнали кунги (в ту пору редкость), народа было немного, вбрасывания не случилось. Все чинно расселись и поехали. Через полчаса были на месте. Маленький нюанс: открыв дверь кунга можно просто выпрыгнуть на остановке, а можно вставить специальный железный трапик в два паза, спуститься цивильно и с достоинством. Вот это самое достоинство меня и подвело! Сидел я крайним у двери, остановились, подхватил я этот цельносваренный трап и вставил в пазы. Но в один не попал, и не заметил. Встал на него и начал спускаться. Меня одного , он скорее всего выдержал бы, но на беду сразу за мной на него встал семипудовый, кровь с молоком мичман. Трапик сник, хрустнул и обломился. В итоге, на моей правой ноге, точнее на ее лодыжке оказались: злополучный трап плюс веселящийся от неожиданного падения монументальный мичман. Больно было, не описать. Выползя из под мичмана, я прыгал минут пять, подвывая и похрюкивая. Постепенно боль притупилась, но на ногу можно было наступить только чисто условно. Путем подскоков, подскакиваний, и подвываний , я кое- как добрался до пирса. Доложился по «Каштану» о прибытии, и на одних руках спустился вниз. В центральный пост , хочешь-не хочешь, заходить надо. Командиру представиться. Тут мне сразу не понравилось. Командир, кавторанг Тимоненко ,будущий адмирал и комдив и вместе с старпом Светляковым моим будущим командиром , и разносили в пух и прах какого- то мичмана. Старпом визжалкак заведенный , командир угрюмо кидал резкие, рубящие фразы. Меня мимоходом оприходовали, выслушали и отправили к командиру дивизиона. Получив каюту, шконку , и очередной словестный «урок мужества» со стороны комдива раз, я поплелся в отсек. Старшина отсека успокоил меня, просил не удивляться, у них в экипаже все построено на тактике террора и крика. Да и у комдива прозвище-«Витя-разорви сердце!», и этим все сказано.
В море вышли вовремя. На второй день нога моя распухла, посинела и пожелтела и упорно не позволяла на себя наступать. Корабельный доктор,такой же лейтенант, осмотрев злополучную лодыжку, посоветовал попить анальгин, перетянул ногу эластичным бинтом и написал направление в госпиталь по приходу в базу. Все. Да большего он и не мог.Трое сутокнога ныла и постреливала. Хохмочка началась позднее. По возвращении. Пришли в субботу, ближе к обеду. Стояла мерзковатая погода, моросил по северному поганенький осенний дождик, из числа тех, которые не выключаются сутками. Закидав в портфель пожитки, я заковылял на выход. Не тут- то было! Центропост обернулся для меня полнейшим тупиком. Командр Тимоненко легким барским движением мизинца остановил мои неуклюжие попытки вылезти в верхний рубочный люк, и не обращаясь ко мне сказал старпому:
— Александр Иванович, этого умника на берег не спускать. Завтра он уходит с нами на контрольный. Потом автономка. Вопрос решен. Пусть симулирует на борту корабля.
Светляков вперился в меня и развизжался ( что умел- то умел!).
— Сдать удостоверение личности, ботинки! Комдив отнять у него штаны! Запереть в каюте! Выставить вахтенных! Выход лично вам, даже на пирс запрещаю!!! Ни шагу с корабля!
Я опешил. Такого фонтана я не ожидал, зная что доктор о состоянии моей ноги командиру доложил. Тимоненко судя по всему решил, что военные кости срастаются по приказу. Так или иначе, но через ЦП наверх я выйти не смог. Спустившись вниз я уселся на пульте и прикинул преспективы. Продаттестат на трое суток мне не выписывали. Приказа на прикоммандирование дивизия не делала- договаривались кулуарно. То есть, официально на корабле меня просто не было. Значит надо бежать.
На свет божий я выполз через люк 5-бис отсека, и перебежками проник в ограждение рубки. На мою беду, Тимоненко вынес свое барское тело на пирс, и неторопливо гулял туда- обратно, не обращая внимания на дождь. Я залег и стал ждать. Ждал четыре часа. По моим предположениям Тимоненко был мокр насквозь, но с пирса не уходил, только периодически вызывая к себе кого- нибудь с корабля. Вымачивал беднягу и отпускал, видимо получая от этой процедуры чисто садо-мазохистское удовлетворение. Через четыре часа его вызвали к телефону, и я наконец смог отхромать подальше от пирса с максимально-возможной для меня скоростью. Зная военную организацию, я абсолютно не сомневался , что вызывать из дома меня будут настойчиво и неоднократно. Поэтому решил отгородиться от такой напасти официально и взять справку в госпитале. Госпиталь, совсем кстати, был по дороге домой. В приемном покое сидел майор- медик и скучающе листал журналы. Выслушав меня, майор глубокомысленно осмотрел ногу, похрустел костяшками пальцев, подумал и спросил:
— Медкнижка при себе?
— Да.
— Давай. Напишу освобождение до понедельника, а там с утра к травматологу. Дома лежать, ногу выше головы, пей аспирин и анальгин. Понимаешь, я сам окулист, а сейчас больше никого нет, даже рентгенолога. Будут к вечеру. Вот если бы у тебя глаз болел…
После госпиталя я призадумался. Запись в медкнижке была не особо устрашающая. Ее одной маловато. Решившись, я, не заходя домой, потащил бревноподобную ногу прямо домой к командиру. Командир жил на четвертом этаже, в доме на самой высокой точке поселка (в его квартиру я сам въеду четыре года спустя), пока добрался трижды пропотел и чуть не стер зубы от боли. Позвонил. Командир открыл, оглядел с ног до головы и понял, что это не просто визит вежливости.
— Докладывай.
Я доложил, специально сгущая краски и напирая на то , что Тимоненко ложит все что может на мнение моего шефа, и мол я иду в автономку с ними, и плевал он на мой экипаж, и… Судя по лицу командира, такие доводы на него не просто подействовали, а разъярили до крайности.
— Белов! Домой! Болеть до понедельника! Утром к врачу!!! Нашего лекаря я пришлю сегодня же вечером. Посылать всех тимоненковских гонцов на х…!!!!! Я приказал! Людей б….ь, они у меня отбирать будут! Выйдешь из дома — арестую! Сгною, если к кораблю, ближе, чем на триста метров подойдешь без моего приказа!!!
Домой я хромал в наипрекраснейшем настроении. Приказ начальника- закон для подчиненного (см. Строевой устав). Не выйду из дома и точка! Командир приказал!
Дома жена схватилась за сердце, запричитала, мимоходом заметив, что уже три раза за мной прибегали с корабля. Наложив холодный компресс на пораженную конечность, я разлегся на диване, водрузил ногу на стопу подушек и начал болеть. Следующих трех визитеров от Тимоненко, я отшивал уже лично, демонстрируя медкнижку и цитируя слова командира. Вечерком заглянул наш корабельный доктор Серега. Посмотрел и уверил меня, что дело и, правда серьезное. В воскресенье за мной уже не заходили. Плюнули.
Понедельник начался с попыток одеть ботинок. Хромач упрямо не лез на ногу. После серии бесплодных попыток, я плюнул, одел на правую ногу дырчатый подводницкий тапок и, подволакивая ногу побрел в поликлиннику.
Врач- травматолог оказался тридцатилетней блондинкой, с изумительной фигурой, обтягивающем халатиком одетым на нижнее белье (просматривалось очень впечатляюще)., и достоинствами выпирающими откуда было возможно. Зрелище было до того завораживающее, что о ноге я как- то подзабыл. Сексапильный травматолог нежными пальчиками общупала мою лодыжку, наклоняясь так, что сквозь разрез халата я видел пол, поохала, и отправила меня на рентген. После рентгена доктор посмотрела еще влажный снимок, откинулась на стуле, закинула ногу за ногу (у меня перехватило дыхание ), и с нематеринской жалостью сообщила:
— Пашенька, у тебя практически перелом лодыжки, трещина очень большая, да еще опухоль… Будем накладывать гипс. Как же ты бедняжка, столько дней терпел? Снимай штаны!
Команду на оголение, я выполнил быстро, хотя и неуклюже. Лежа на столе, обкладываемый теплым гипсом, я больше всего боялся, что мужское естество проявится в самый ненужный момент. Предпосылки к этому были. Горячие руки сердобольной докторши летали по всей нижней части тела, задевая нужные и ненужные органы. Но этого конфуза, слава богу, не случилось, и через полчаса мою ногу упаковали в лучшем виде по самое бедро. Лишних костылей в поликлиннике не оказалось, и Светлана Ивановна (так звали моего медика) вызвала машину «Скорой помощи», чтобы отвезти меня домой.
— Полежишь месяцишко в гипсе, отдохнешь. Недельки через две приходи, посмотрим.- сказала на прощанье доктор, и чмокнула меня в лоб.
Жена на пороге квартиры перенесла очередной удар: утром муж ушел на своих двоих, вернулся на носилках. После обеда супруга взяла в аптеке напрокат костыли и потекла новая жизнь. На три недели про меня забыли. Жена носилась по магазинам, я сидел с сыном подложив под ногу костыль. Недели две спустя сходил в госпиталь, узнал, что гипс носить еще недели две. Мой же экипаж по слухам занимался обычным делом. Крутился между берегом и морем.
Идиллия закончилась ровно через неделю, и снова в воскресенье. Когда утром жена ушла за «воскресной колбасой» (непонятно почему, но в наш поселок колбасу завозили исключительно по выходным), а я как всегда остался с сыном, в дверь позвонили. Вдевшись в костыли, я доковылял до двери, и, не ожидая никаких засад открыл. На пороге стоял НЭМС нашей дивизии каперанг Пантюша, собственной персоной! Когда лейтенант, является к полковнику- это нормально, но если полковник к лейтенанту- то это уже что- то экстроординарное.
— Здравствуй Павел! Как здоровье?
То, что каперанг знает, как зовут какого- то задрипанного лейтенанта первого года службы, насторожило меня еще больше.
— Ничего… Заходите.
Каперанг шагнул в прихожую.
— Видишь ли, Павел, мы люди государственные, военные. Нам приказывают- мы выполняем. Сознаешь?
— Сознаю… -Большего мне не оставалось.
— Тогда слушай! Завтра с утра в госпиталь, там все знают и объяснят. В среду уходишь в автономку с Тимоненко. Больше некому! Возражений не принимаю- это приказ! Выздоравливай!
Закрывая дверь, я прикидывал как «обрадуется» жена. Об отказе я и думать, не смел. Отказываться нас не учили.
Дальше события понеслись как на паровозе. В понедельник в госпитале, сексуальная Светлана Ивановна предстала передо мной, не звездой стрип- шоу, а в форме капитана медслужбы.
— Мы Пашенька, тоже люди военные. Нам приказали- мы выполняем.
Никаких эротических видений, когда она снимала у меня гипс, почему- то не возникало. Костыли у меня отобрали, дав взамен палочку, ногу туго забинтовали и посоветовали до завтра много не ходить.
— Не обижайся. Не ты первый- не ты последний. Терпи.- посоветовала Светлана Ивановна и опять поцеловала меня в лоб.
Идти жаловаться на судьбу было некому. Мой экипаж бродил по морям, заступника- командира не было. Да и не в его силах это было. Вечером ко мне зашел Шурка Антохин, старлей, наш электрик ,тоже шедший с Тимоненко, забрал мои вещи и отнес на корабль. В среду утром я попрощался с семьей и ушел сам. В 14.00 этого дня мы вышли в море. На 89 суток.
Жену с сыном вывез на Большую землю тесть. Оставшись одна с ребенком, не прожив и двух месяцев на Севере и не имея знакомых, жена совсем расклеилась, и передала SOS родителям. Тесть пробил командировку в Мурманск, и с блеском произвел эвакуацию. А у меня, на память о первой автономке, остался живой барометр- лодыжка левой ноги. Правды ради скажу, что люди в экипаже Тимоненко, несмотря на взвинченность обстановки, были что надо, и воспоминания о том походе у меня самые хорошие

Добавить комментарий